По поводу Фицджеральда: в детстве я любила думать, что я его люблю. Мне кажется, что львиная доля истоков этой любви крылась в его жене и Хэмингуэе. Фицджеральд был очень несчастной фигурой мирового литературного процесса, его жена сошла с ума, а Хэмингуэй на него обзывался, поэтому любить его было более чем почетно. Великого Гэтсби я, впрочем, не оценила даже тогда, а Ночь нежна, По эту сторону рая и Последний магнат мне очень нравились. Я даже переняла и так крепко усвоила черту одной его героини, что эта черта стала неотъемлемой характеристикой моей внешности. Впрочем, шут его знает, может, я с ней родилась.
( Read more... )
Хочется, чтобы мир был населен героями Хайсмит, Прайса, Лоджа, Агаты Кристи, но мир полон персонажей Фицджеральда, Феллини, Трюффо и Айрис Мердок.
Одна из главных проблем сценариста заключается в том, чтобы заставить своих персонажей разговаривать, как настоящие люди. Пока он этого не сделает, настоящий продюсер будет с недоверием относиться к его сценариям. Все это потому, что фильмы, снятые по таким сценариям, должны будут смотреть настоящие люди, которые, слыша незнакомый язык, вероятно, сбегут с сеанса, не заплатив продюсеру его деньги. У меня с настоящими людьми никогда не складывалось, я их мало знала и часто боялась, так что приблизить свои тексты к трепетной реальности мне как-то никогда не удавалось. А на днях до меня стаей долетело сразу несколько настоящих реплик.
Хорошо одетая женщина лет пятидесяти, медленно идя по улице, своей спутнице:
- А что я ей такого сказала? Я попросила, чтобы она не выебывалась. Я же не послала ее на хуй, ничего такого.
Интеллигентного вида, опрятный мужчина того же возраста, не повышая голоса, по мобильному телефону, в трамвае:
- Нет, я уже уехал на работу. Нет, я тебе ничего не оставил. Потому что ты овца ебанная и не умеешь себя вести. Да, вечером приеду. Пока.
Парень лет двадцати, в голубой футболке, рано утром, размахивая руками, у стены магазина, похожему на него приятелю:
- Я же, блядь, просто зашел на кухню, блядь, и я же просто тебе сказал, блядь: "Дай мне, пожалуйста, два косаря, потому что мне надо".
Едва миновав этих парней, я тут же начала вслух ржать и подумала, что на месте продюсеров я, возможно, тоже не смогла бы от этого отказаться.
"Dickens?" She felt for his hand.
"Miss Havisham's house." He squeezed her cold fingers.
"With me as Jean Simmons and you as John Mills, you mean?" She squeezed back. "But you're too tall for him... we'll have to recast with Stewart Grainger as Pip - okay?"
Her juvenile film-going must date from the same period as his own. "If there's a choice I'd prefer to be James Mason," he hissed down at her.
She shook her head. "Sorry - no resemblance... apart from the miscasting."
Ibid
"Lady Alexandra Perowne - David Roche - Meriel Stephanides - David Roche. End of inroduction."
"Lexy for short. Pleestameecha, David." Lady Alexandra Perowne began to unbutton her dress.
Soldier No More
У меня только что поехал стол. Возможно, конечно, что за пару мгновений до этого у меня поехала крыша, но на деле, на чисто эмпирическом уровне постижения реальности, это выразилось в том, что у меня поехал стол. У моего стола нет колес. Я вообще последний раз обладала объектом с колесами в начальной школе, и им был доставшийся мне по наследству велосипед "Школьник", от которого постоянно отваливалась педаль. У него было два колеса. До него в списке принадлежавших мне средств передвижения значилась только большая голубая коляска с крытым верхом, которая окончила свои дни на балконе в окружении хорошо выпивших молодых мужчин, решивших прокатиться в ней, откинув верх. Я этого зрелища не застала, поскольку была вынута из коляски в связи с достаточно зрелым трехлетним возрастом и отведена в какое-то более унылое место. Именно поэтому не я сняла фильм Большие гонки. У коляски было четыре колеса. Коляска - четыре, велосипед - два – в результате простого арифметического наблюдения становится понятно, что у моего стола колес нет. И тем не менее он поехал. Прямо на меня. Не упал, а стал отделяться от стены и двигаться в моем направлении с ясно прочитываемой целью меня дезориентировать. Я не хотела писать раньше, но до него этим занимались другие предметы: расческа, телефон, заколки для волос. Они тоже двигались, правда, в отличие от стола, втайне от меня и в прямо противоположном направлении, почему-то все время оказывались дальше, чем я их положила. Я не хотела поднимать шум. Во-первых, я тихий человек, во-вторых, у меня не было доказательств. Не было доказательств того, что мои вещи действительно движутся по собственной воле, а значит, я не несу никакой ответственности за их судьбу. Я ничего не могла сделать для своей коляски и справиться с педалью было не в моих силах. Я не могу управлять количеством колес в моей жизни, но если все движется само собой, то, может быть, какая разница?..
Я не понимаю, как люди не понимают, что сказанное одним языком совершенно нельзя сказать другим. Они, как с писаной торбой, носятся с тютчевской фразой "Мысль изреченная есть ложь" и в то же время готовы съесть тебя зубами за одно упоминание о том, что мысль, изреченная на другом языке, есть наглая ложь и близка к статистике. Я очень люблю английское военное кино, но даже в случае с ним не могу не огорчаться из-за англоговорящих немцев. Англоговорящий немец автоматически превращает если не весь фильм, то по крайней мере свою сцену в фарс. Его можно проглотить, только как горькую пилюлю, зажмурившись, но даже потом невозможно понять, зачем англичане это делали. Неужели в 1960 году уже нельзя было не принимать во внимание ущербности зрителя? "For the benefit of the uneducated among us, I shall now translate," - говорит персонаж Эдварда Фокса в Battle of Britain. После одной этой фразы хочется быстренько выучить все языки мира. В некоторых фильмах немцы говорят по-английски с акцентом - for the benefit of the idiots, no doubt, которые иначе не поймут, что они немцы. В Battle of Britain, кстати, немцы, наконец, говорят по-немецки. For the benefit of the uneducated диск деликатно включает субтитры. Сухая, отрывистая, шипяще-свистящая фраза немецкого офицера получает, очевидно, ближайший английский эквивалент. Становится понятно, что примерно сказал офицер, и одновременно становится еще понятнее, что он сказал совершенно не то, что он сказал что-то абсолютно другое, что, может, doesn't fit that English translation by a mile, for all I know. Мысль, та самая тютчевская мысль выражается не только в конкретном, имеющем вещную оболочку в виде тех самых и никаких других звуков, слогов, ударений, слове, - она выражается еще и в интонации, и в синтаксисе, и в грамматике, и в фонетике того единственного языка, внутри которого была рождена и которым сказана, и ни перевести, ни перевезти, ни перетащить, не изуродовав, ее никуда нельзя. Когда человек говорит с вами на другом языке, он говорит вам другие вещи, аналогов которым, к сожалению, в вашем языке нет, не было и не будет. Сказанное по-немецки нельзя, даже если очень хочется, сказать по-английски, подуманное по-французски нельзя подумать по-русски. И, в конце концов, когда американец, одетый римским легионером, говорит "Yes, Commander", а его император поет английскую песню, происходящее на экране может быть только комедией, ну или современным блокбастером, что, в принципе, одно и то же.
"A schoolmaster from Sussex." The Brigadier nodded at Bastable. "First thing the Major did after the Hun picked up those field-glasses - checked up on W.M. Willis, of course... schoolmaster and former classics scholar of University College, Oxford: Willis, William Mowbray. Dominus illuminatio mea - est summum nefas fallere. Funny, really... if you'd been Willis, you'd probably be dead - and if he'd identified you, you'd probably be dead too. But he couldn't - so now he's going to shoot you unless you can decline nefas for him, I suppose. There's an irony there somewhere, don't you think? Or are you a classicist too?"
Bloody Latin, thought Bastable wildly.
And - bloody Latin master!
"Time's up," said the Brigadier. "Tempus fugit!"
The Brigadier talked too much, thought Bastable bitterly, like -
Like -
"I never was any good at Latin, sir," he said to the Brigadier. "But I know someone who is."
They both frowned at him.
"If I could introduce you to the original Captain Willis - would that do?" he inquired politely.
"Who the hell are you, then?" snapped Freddie, lowering his pistol.
"Bastable," said Bastable. "Harry Bastable. Acting captain, Prince Regent's Own South Downs Fusiliers, sir."
Так заканчивается The Hour of the Donkey. Мне пришлось перечитать этот отрывок трижды, чтобы понять раскрытую в нем интригу романа, и, если бы не эпилог, взятый из книги Фредерика Клинтона, которого никогда не существовало, я не уверена, что смогла бы это сделать. "One can hardly overpraise Price", - написано на странице с эндорсментами. One cannot do anything of the kind, indeed. Случай с трижды перечитанным концом произведения дал мне понять удивительную вещь: Прайса невозможно испортить. Ему не страшны спойлеры. Можно заглянуть на несколько глав вперед, можно даже прочитать книгу задом наперед, и все равно в конце концов придется встряхнуть головой, сказать "Бр-ррр" и прочитать ее еще раз в нормальном порядке, а потом сесть и подумать, как же все так получилось. О прайсовских интригах можно слагать легенды. Однако, на мой взгляд, этого не стоит делать, иначе люди станут думать, будто кроме интриг у него ничего нет. Мне же кажется, что у Прайса есть все, что он - идеальный писатель, на кончике пера которого держались красота, фантазия, математический расчет и тонкий психологизм. Я даже знаю жанр, в котором он творил, в котором он создал этот свой цикл из девятнадцати якобы шпионских романов: это остросюжетная поэзия, он ее основоположник, и за это его невозможно перехвалить.
От романа к роману Прайс становится все более и более грустным. Все более остросюжетным и все более поэтичным. И от остросюжетности, и от поэтичности так щемит сердце, что читать его тоже становится почти невозможным: глаза то и дело застилают слезы. Во время восьмого романа начала реветь уже за тридцать страниц до конца, но к тому, что будет в конце, даже это меня не подготовило. Конец был ужасный, пришлось полностью умываться и мыть очки. До сих пор не могу поверить в то, что там произошло. Девятый роман заканчивается условно хорошо - и после восьмого это очень полезно знать, - и тем не менее совершенно нельзя сказать, что он оставляет читателя полным оптимизма. Действие романа происходит в самые тяжелые дни Второй Мировой войны, когда военное превосходство немцев превращает мир в ад, когда каждый новый виток событий становится кошмаром для обычного, привыкшего к мирной жизни, к ее законам и привычкам человека. Ни одна попытка специально шокировать путем живописания ужасов войны не произведет такого тяжелого впечатления, как спокойная приключенческая проза Прайса. Без преувеличения, The Hour of the Donkey - один из самых тяжелых романов о войне, который я когда-либо читала. Сейчас кажется, что The '44 Vintage был еще не таким, еще более оптимистичным, однако на самом деле, видимо, это не так. Цикл Прайса уникален тем, что, при всей непохожести одного романа на другой, романы тем не менее бесценно дополняют друг друга, сюжеты обрастают привнесенными из соседних романов деталями, сквозные герои усложняются за счет новых подробностей их биографий и появляющихся на свет черт характера. И по мере усложнения нарастает степень неоднозначности происходящего, нарастает эвкатастрофичность. И, если вспомнить, то становится очевидно, насколько грустным было самое начало самого первого романа, когда отстраненный от любимого дела Одли впервые прочитал газетную заметку о найденном под водой старом военном самолете.
В фильме Battle of Britain Эдвард Фокс выбрасывается с парашютом из горящего самолета и приземляется на крышу небольшой теплицы на территории частного владения. За его приземлением наблюдает 8-9-летний мальчуган - the master of the mansion, presumably. В тот самый момент, когда стеклянная крыша теплицы со звоном рассыпается на части, мальчуган бежит в дом и уже через пару мгновений появляется оттуда, держа в руке коробку с сигаретами, которую он без слов протягивает Эдварду Фоксу, пока тот, сидя посреди осколков, пытается освободиться от парашюта. "Oh, thanks awfully, old chap," - conversationally говорит Эдвард Фокс, и эту сцену я бы обязательно включила в список иллюстраций к теме "Что именно я так люблю в англичанах". Хотя, конечно, если составлять такой список, надо было бы включить туда фильм целиком и вообще все старое английское кино. Мне иногда очень интересно, на самом ли деле англичане такие, какими кажутся, или они просто смогли придумать самые симпатичные человеческие качества и присвоить их себе в соответствии с авторским правом.
Когда мне было шестнадцать лет, я училась в одиннадцатом классе, два раза в неделю занималась английским и однажды весной ехала от своей учительницы в старом советском автобусе, большинство из которых были красновато-коричневого цвета и которых теперь совсем уже нигде нет. В этом автобусе, кроме меня, было очень много народу, и я стояла на задней площадке, крепко держась за поручень и рассеянно глядя в окно. Как это получилось, я не знаю и теперь уже никогда не узнаю, но только рядом со мной вдруг оказался мужчина - сейчас я подозреваю, лет тридцати, а тогда он выглядел ужасно старым. Ясно было, что мужчина протиснулся ко мне сквозь толпу, у него был вид человека, протиснувшегося сквозь толпу, и он очень торопился, ему, похоже, надо было сказать мне очень многое за время нашей мимолетной встречи. Он сказал мне, что он писатель и что прямо сейчас уезжает в Соединенные Штаты, но когда вернется, ему будет совершенно необходимо со мной встретиться, поэтому он просит, чтобы я позвонила ему через два месяца, после чего он сунул мне в руки обрывок бумаги с как попало нацарапанной на ней информацией: фамилия-имя, номер телефона и даже полный почтовый адрес с индексом и номером квартиры. Так же рассеянно, как я смотрела в окно, я взяла этот обрывок, и почти в тот же момент, настойчиво повторив свою просьбу, он выскочил из автобуса, открывшего двери на остановке. Ясно, что я больше никогда его не видела. Мне перестало быть шестнадцать лет, я закончила одиннадцатый класс, красновато-коричневые автобусы ушли в прошлое и таких теплых весен уже совсем не бывает. Обрывок бумаги я, конечно же, потеряла, и английский язык - это, в общем-то, единственное, что осталось мне от того солнечного четверга. Но я уверена, что в жизни почти всех людей есть вот такие невероятные, необъяснимые и ни к чему не ведущие встречи, как будто в нашу жизнь попадает кадр из передачи, идущей по соседнему каналу, или как будто уставший писатель судорожно пытается придать событиям поворот, который даже ему самому кажется совершенно невозможным.
В моем учебнике французского одним из первых слов, на которых строится весь словарный запас, является слово la valise. Ils cherchent les valises, ils trouvent les valises, ils font les valises, les valises sont grandes, petites et vertes. Мне всегда казалось, что это довольно странное слово для начала изучения языка, почему-то было трудно представить учебник русского, начинавшийся со слова чемодан. Если подумать, в этом можно найти какую-то разницу менталитетов: для кого-то со сбора чемоданов все только начинается, для кого-то этим скорее все заканчивается. Интересно, во французском букваре мама тоже собирала чемодан? В то самое время, когда у нас она мыла раму... Я бы не стала, возможно, размышлять на эту тему, если бы не тот факт, что сюжет, похоже, огромного количества французских фильмов парадоксальным образом строится на чемоданах. One way or another la valise в прямом смысле выступает в них одним из основных действующих предметов. Вдобавок к большинству из этих фильмов почему-то нет английских субтитров, из-за этого понять происходящее становится совсем уже невозможно.
It is so difficult to make a neat job of killing people with whom one is not on friendly terms.
- Kind Hearts and Coronets
Я так часто лежу в больницах, что могла бы выпускать альманах разной периодичности о быте и странностях лечебных учреждений мира. В вестибюле первого хирургического отделения Волынской больницы, где я читала Прайса, ожидая, когда сделают уборку в моей палате, первой донесшейся до меня фразой была реплика дежурной медсестры: "Я работала секретарем в Кремле, так что, поверьте, умею держать язык за зубами". Слух мой заострился, внимание отклонилось от Прайса, и воображение включилось на полную мощность. Мне предстояло провести рядом с этими людьми ближайшую неделю.
* * *
Не в первый раз замечаю, что операционная находится ненормально далеко от реального мира. В нее везут по бесконечным коридорам, открывая необъяснимо большое количество дверей. Точнее, двери открываются сами, когда ты к ним подъезжаешь. При этом обратного пути, из реанимации в палату, вообще не замечаешь. Можно объяснить действием наркоза, а можно тем, что ни одна дорога не бывает равноценна другой и даже самой себе.
* * *
Впервые в жизни очень тяжело перенесла наркоз. Связываю это с тем, что анестезиологом была женщина.
* * *
За время моего пребывания в больнице за стенкой, то есть в соседней палате, сменилось два соседа. Один был молодой мужчина, другой - женщина в возрасте. Оба с утра до вечера, почти не прерываясь, говорили по телефону. В остальное время они смотрели телевизор. Мужчина оба дела делал чуть громче, женщина чуть тише. Ни одного из них я ни разу не видела.
* * *
Я тоже смотрела телевизор несколько часов восьмого марта. Этого мне хватило, чтобы потом в течение трех недель поддерживать small talk при общении с людьми самых разных категорий, социальных убеждений и уровней образованности.
* * *
Tomorrow's Ghost, восьмой роман Прайса, оказался самой грустной книгой из всех, которые я когда-либо читала.
* * *
Однажды вечером мне показалось, что у меня слишком большой живот. Впридачу весы показали 700 граммов лишнего веса. Я срочно вызвала дежурного врача и спросила, все ли со мной в порядке. Врач сказал: все, что входит в его профиль. Я спросила, откуда же взялись 700 граммов. Врач сначала посмотрел на меня с сожалением, а потом таинственно заметил, что из меня, наверное, еще не вышел весь газ. "Какой газ?" - осторожно спросила я. "Тот, который мы закачали в вас перед операцией". Потом мы оба с ним решили, что дальнейшие вопросы бессмысленны, и он ушел. А я решила больше никогда не предъявлять реальности такие странные претензии, как неизвестно откуда взявшиеся 700 граммов.
Одна из главных загадок мироздания, на мой взгляд, заключается в том, что, где бы ты ни жил, над тобой всегда будет жить сосед, который каждое утро сверлит что-то электрической дрелью. С единственным случаем исключения я встретилась, только когда жила на последнем этаже старой трехэтажки, но тогда у нас вместе с каждым дождем протекала крыша, а сосед снизу слушал блатные песни. Это, конечно, экстремальная романтика, в то время как дрель - признак обыденной российской респектабельности. Чтобы проверить свое жилище на респектабельность, надо всего-навсего провести в нем уикенд. Каждый выходной в десять часов утра сосед с дрелью понимает, что все братья по разуму уже проснулись, и с чистой совестью вонзает им в мозг заряд бодрости и хорошего настроения. Где бы ты ни жил - ровно в десять. Я думаю, это такая же норма приличия, как привычка не звонить по телефону после одиннадцати вечера. Если вам не звонят после одиннадцати вечера, знайте, что в десять утра вам просверлят мозг дрелью. По всем правилам этикета.
Я к дрели с рождения относилась недружелюбно. Именно ее обладатели научили меня пользоваться большей частью известных мне неприличных слов. Но настоящий эффект она произвела на меня только недавно, в хозяйственном магазине, где во всю стену был расположен огромный дрельный стеллаж. Мне кажется, сходные чувства могли бы испытать только узники инквизиции, попавшие на выставку пыточных орудий. В несколько рядов - дрели разных форм, цветов, цен и моделей. При свете белого дня, в окружении людей, которые не звонят после одиннадцати. Bloody awful. Я еще никогда так отчетливо не осознавала враждебность окружающего мира. Если вы думаете, что они предлагают такой же ассортимент кастрюль или настольных лампочек, то ничего подобного. Дрели, дрели и только дрели. Мне интересно, есть ли в Англии столько же видов клюшек для гольфа. А вот почему Англия ни разу в истории не нападала на Россию, мне нисколько не интересно, я это и так теперь понимаю. В этой связи одной из самых тревожных новостей выглядит сообщение о том, что русские снова стали активно покупать элитную недвижимость в Лондоне. Теперь никогда не узнаешь, во что выльется переселение в собственный дом в Кенсингтоне. Я слышала, английский этикет предполагает раннее, очень раннее пробуждение.
Если идти по улице достаточно медленно, смотреть по сторонам и пройти какое-нибудь приличное расстояние, все еще можно увидеть большое количество банков. Названия у всех этих банков одинаковые: они состоят из трех корней или трех слов, последним из которых всегда является банк. Автокредитбанк, Алмаз-Инвест-Банк, Внешэкономбанк, Гринфилдбанк, Еврокомбанк, Жилстройбанк, Межтрастбанк, Транскапиталбанк, Фондсервисбанк... Не говоря уже о тех, которые всем известны. Поневоле задумаешься, можно ли придумать такую комбинацию из трех букв с обязательной б на конце, которая не будет означать ни одного банка. Я почти ничего не понимаю в математике и не могу сосчитать, сколько всего комбинаций доступно. В то же время я понимаю в ней достаточно, чтобы догадаться, что предельное количество комбинаций существует и что рано или поздно может появиться такой банк, которому не хватит названия, потому что его комбинация будет уже занята. И тогда, по-видимому, наступит настоящий банковский кризис.
Каждый по-своему сходит с ума, поэтому естественно, что результаты тоже у всех оказываются разными. Мне, например, кажется, что со мной все здороваются. Я почти не общаюсь с людьми и ровным счетом никого не знаю, но на улице со мной теперь здоровается буквально каждый третий встречный. Они не просто кивают мне или задерживаются на мне взглядом, они открывают рот и внятно говорят "Здравствуйте", говорят именно мне, потому что рядом обычно никого не бывает. И после этого уже кивают. Или задерживаются взглядом. Сначала я тоже всем отвечала "Здравствуйте", но в последнее время стала вздрагивать или застывать от изумления. Вчера я почувствовала, что нахожусь на грани того, чтобы остановить здоровающихся и спросить их, кто я, но подумала, что на единой шкале сумасшествия это будет примерно равноценно выходу на улицу с топором в руках. Может быть, на два пункта ниже. И сразу после этого мне в голову пришло замечательное объяснение ситуации. Мне кажется, что замечательное объяснение - это то, чем гордится любой сумасшедший. Мне пришло в голову, что все эти люди струйкой перетекли из параллельной реальности, в которой я знаменитость. Вероятно, где-то образовалась щель, и универсум переживает локальное смешение измерений. Интересно, что меня в ставший соседним мир не засасывает. Впрочем, меня это совершенно не беспокоит, потому что значительно сильнее я хочу попасть в ту реальность, где я сказочно богата.
Говорят, на телеканалах в связи с кризисом не утвержден бюджет, поэтому они почти ничего не покупают, а показывают всякие старые фильмы, которые где-то находят совсем по дешевке или бесплатно. Этот уютно практичный и экономически верный факт находит свое странное отражение в андеграунде: люди в метро почему-то уже несколько дней читают только старые книги. Вчера видела одну девушку с "Ребеккой" и еще одну с "Детьми Арбата". Несколько человек читали разные романы Ремарка. Кто-то держал в руках Гарди, кто-то Бичер-Стоу. А однажды напротив меня сидели две девушки, и одна читала книгу "Собака Ледникового периода", а другая - "Собака. Полное руководство". Это я уже совсем не знаю, как объяснить кризисом, хотя находятся люди, которые объясняют им практически все.
'Where did you pick up your French, David?' The Major spoke conversationally. 'School?'
'And France, sir,' said Audley, rubbing his shoulder.
'On holiday, you mean?'
'F-f-friends of the f-family, sir. I was b-billeted on them every summer holiday up to '38, to learn the language. W-wouldn't say a w-word of English to me - bloody awful.'
'But you learnt the language, eh?'
Audley grimaced, which with his bruised face was easy. 'It w-was that or starve to death, sir. W-wouldn't even let the doctor speak English to me when I w-was sick - even though he spoke it better than I did.' He grinned suddenly. 'Matter of fact, I've g-got a rotten accent - no ear for it. But I know the right words.'
'Well, that's all we shall be needing.' Major O'Connor nodded at Butler. 'Corporal Butler here wouldn't pass for an obergefreiter - not unless the Germans have been recruiting in Lancashire anyway. But he knows the words, I'll say that for him.'
One thing was for sure: Mr Audley might be bulging with brains and scholarships, but he was bloody slow adjusting to the Sergeant-major's driving. Every time the jeep juddered over a pothole or skidded to the left (which was every time they came to a pothole, because the Sergeant-major drove in a straight line, and every time they came to a corner, because he drove too fast) he rolled heavily against Butler.
Each time they collided Butler was enveloped in a mixed smell of carbolic soap and sweat, and had his hip-bone gouged by the subaltern's pistol butt.
Each time they collided Mr Audley winced with pain and apologized.
And each time Butler couldn't quite summon up enough courage to suggest that if Mr Audley would just hold on to his side of the jeep the collisions would not be necessary.
The jeep lurched again, and Audley lurched with it.
Carbolic soap, sweat and ouch!
'Sorry,' said Audley for the twentieth time.
'Sir,' said Butler for the twentieth time.
As they came out of the shadow of the trees a hulking young soldier, naked to the waist, appeared out of a gap in the bushes just ahead of them. If this was the rugger-player, his side had been the losing one, thought Butler critically: he sported a great purple-black bruise on his left cheek-bone, and another on his shoulder to match. There was a rather bedraggled field-dressing on his right forearm.
He stopped abruptly as he saw the Major, blinked in surprise and opened and shut his mouth as though the first words he had thought of were not the ones he now wanted to say.
'Speak, thou apparition,' said the Major.
The young soldier blinked again, and then produced a nervous half-smile. Under the tousled thatch of light brown hair his face was dead white, except for dark rings under his eyes, the angry bruise of his cheek-bone and an acne-rash on his chin.
'C-can we have our b-ball b-back, sir?' he stuttered in an exaggerated public school drawl.
Butler's normally dormant class prejudices stirred. The apparition was an officer, for all its appearance, which was not improved by a suggestion of pale stubble on its chin - though to be fair that might be due to the acne.
And, to be fair also (when the prejudices stirred Butler instinctively leaned over backwards to silence them), he wasn't a chinless wonder of the Guards variety; the stubbly chin was square and hard, and the pale blue eyes were hard too. It was a rugger-player's face, and the physique below it was built to match.
It was the dead give-away voice, the arrogant stutter, which nettled him, reminding him that cavalry regiments notoriously recruited just this type of subaltern, at least in the old days. <...>
'By all means,' said the Major suavely, tossing the ball to the apparition. 'Come on, Corporal.'
As he strode past the young officer the crowns on his shoulder seemed to register for the first time, and the boy stiffened. 'Thanks most awf'ly, sir,' he called after the Major's back. 'I'm afraid I sliced the k-k-kick rather b-b-b...' he paused to concentrate on the words, looking blankly at Butler '...rather badly,' he concluded with unnatural emphasis.
A very strange character, thought Butler as he stumbled past, aware that his arms were beginning to ache painfully under their burden. But then it seemed a rather strange unit, so no doubt the strangeness of its officers passed unremarked.
Navigate: (Previous 20 Entries)